— Дайте-ка мне, хозяйка, фонарь. Я пойду вперед, — сказал жилец.

— Слышите… стонет… Идите скорее, — дрожащим голосом прошептала Марья Степановна.

Жилец поспешно открыл сарай, задвинутый засовом. В дальнем темном углу кто-то вскрикнул и умолк.

— Ужасно! Ребенок один в углу. Не шевелится… — проговорил жилец, даже отступив на мгновение.

То, что представилось вошедшим, было действительно так ужасно, что волосы, как говорится, становились дыбом. В углу сарая сидел маленький ребенок. Какие-то жалкие лохмотья едва прикрывали его худенькое тело. Он весь посинел, скорчился, дрожал.

Обе женщины с воплями бросились к нему. Дрожащими руками Марья Степановна подняла ребенка… Он собрал последние силы, весь затрепетал и закричал осиплым голосом:

— Ой, не буду!.. Не бей!.. Не бей!..

Его болезненный, за душу хватающий стон заставил всех вздрогнуть.

— Ах, Боже! Это… это что-то зверское! Несчастный крошка. Не бойся, миленький. Мы не обидим тебя… Смотрите, как он избит…

— Ну, злодеи!.. Барышня, да ведь это, кажись, мальчонка нового дворника…

— Да что ж это с ним сделали, душегубы! — говорила Лизавета, укутывая ребенка в свой платок.

Марья Степановна слова не могла вымолвить; она дрожала, как в лихорадке, слезы так и капали из ее глаз…

— Надо нести малютку скорее в квартиру… Пожалуй, я возьму хоть к себе, — сказала жиличка.

— Нет, я возьму его к нам, у вас своих детей много, — едва выговорила Марья Степановна.

— Хорошо бы его помыть… напоить теплым, смазать хоть салом его тело. Несчастный крошка! Я сейчас принесу ему белья от моих детей, — говорила жиличка.